Неточные совпадения
О, кто б немых ее страданий
В сей быстрый миг не прочитал!
Кто прежней Тани, бедной Тани
Теперь в княгине б не узнал!
В тоске безумных сожалений
К ее ногам
упал Евгений;
Она вздрогнула и молчит
И на Онегина глядит
Без удивления, без гнева…
Его
больной, угасший взор,
Молящий вид, немой укор,
Ей внятно всё. Простая дева,
С мечтами, сердцем прежних дней,
Теперь опять воскресла в ней.
— Я люблю, — продолжал Раскольников, но с таким видом, как будто вовсе не об уличном пении говорил, — я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и
больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый
падает, совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…
Он шел домой и, уходя, спешил заглянуть на
больного. Разумихин донес ему, что тот
спит, как сурок. Зосимов распорядился не будить, пока проснется. Сам же обещал зайти часу в одиннадцатом.
На перине
спит (доктор-то!), а по ночам встает для
больного!
— Молчи-и-и! Не надо!.. Знаю, что хочешь сказать!.. — И
больной умолк; но в ту же минуту блуждающий взгляд его
упал на дверь, и он увидал Соню…
Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у
больного или как у человека, который хочет
спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием.
Больная дама укладывалась уже
спать.
С рукой мертвеца в своей руке он сидел полчаса, час, еще час. Он теперь уже вовсе не думал о смерти. Он думал о том, что делает Кити, кто живет в соседнем нумере, свой ли дом у доктора. Ему захотелось есть и
спать. Он осторожно выпростал руку и ощупал ноги. Ноги были холодны, но
больной дышал. Левин опять на цыпочках хотел выйти, но
больной опять зашевелился и сказал...
Как всегда кажется, что зашибаешь, как нарочно, именно
больное место, так и теперь Степан Аркадьич чувствовал, что на беду нынче каждую минуту разговор
нападал на
больное место Алексея Александровича. Он хотел опять отвести зятя, но сам Алексей Александрович с любопытством спросил.
Брат лег и ―
спал или не
спал ― но, как
больной, ворочался, кашлял и, когда не мог откашляться, что-то ворчал. Иногда, когда он тяжело вздыхал, он говорил: «Ах, Боже мой» Иногда, когда мокрота душила его, он с досадой выговаривал: «А! чорт!» Левин долго не
спал, слушая его. Мысли Левина были самые разнообразные, но конец всех мыслей был один: смерть.
Она вспоминала наивную радость, выражавшуюся на круглом добродушном лице Анны Павловны при их встречах; вспоминала их тайные переговоры о
больном, заговоры о том, чтоб отвлечь его от работы, которая была ему запрещена, и увести его гулять; привязанность меньшего мальчика, называвшего ее «моя Кити», не хотевшего без нее ложиться
спать.
Гляжу: горничная
спит, рот раскрыла и храпит даже, бестия! а
больная лицом ко мне лежит и руки разметала, бедняжка!
Вдруг
больная изогнулась дугою и, взмахнув руками,
упала на пол, ударилась головою и поползла, двигая телом, точно ящерица, и победно вскрикивая...
— Здравствуй, Володька! — сказал он слабым голосом, и Владимир с жаром обнял отца своего. Радость произвела в
больном слишком сильное потрясение, он ослабел, ноги под ним подкосились, и он бы
упал, если бы сын не поддержал его.
Ямщик пообедал, задал корму лошадям, потом лег
спать, а проснувшись, объявил, что ему ехать не следует, что есть мужик Шеин, который живет особняком, на юру, что очередь за его сыновьями, но он богат и все отделывается. Я послал за Шеиным, но он рапортовался
больным. Что делать? вооружиться терпением, резигнацией? так я и сделал. Я прожил полторы сутки, наконец созвал ямщиков, и Шеина тоже, и стал записывать имена их в книжку. Они так перепугались, а чего — и сами не знали, что сейчас же привели лошадей.
Он видел, как многие из приходивших с
больными детьми или взрослыми родственниками и моливших, чтобы старец возложил на них руки и прочитал над ними молитву, возвращались вскорости, а иные так и на другой же день, обратно и,
падая со слезами пред старцем, благодарили его за исцеление их
больных.
Больной, однако, в чувство не входил: припадки хоть и прекращались на время, но зато возобновлялись опять, и все заключили, что произойдет то же самое, что и в прошлом году, когда он тоже
упал нечаянно с чердака.
Девки тоже вступились за
больного и
напали на озорника.
Вдруг в одном месте я поскользнулся и
упал, больно ушибив колено о камень. Я со стоном опустился на землю и стал потирать
больную ногу. Через минуту прибежал Леший и сел рядом со мной. В темноте я его не видел — только ощущал его теплое дыхание. Когда боль в ноге утихла, я поднялся и пошел в ту сторону, где было не так темно. Не успел я сделать и 10 шагов, как опять поскользнулся, потом еще раз и еще.
Кирсанов провел еще три ночи с
больным; его-то это мало утомляло, конечно, потому что он преспокойно
спал, только из предосторожности запирал дверь, чтобы Вера Павловна не могла увидеть такой беспечности.
Действительно, задача была трудная для тузов: нет никакой болезни в
больной, а силы
больной быстро
падают.
Оно сторожит человека ранее его рождения, ибо вновь рождающийся уже
попадает в зачумленную среду, вступает в мир, обремененный
больною наследственностью.
Привалов поставил карту — ее убили, вторую — тоже, третью — тоже. Отсчитав шестьсот рублей, он отошел в сторону. Иван Яковлич только теперь его заметил и поклонился с какой-то
больной улыбкой; у него на лбу выступали капли крупного пота, но руки продолжали двигаться так же бесстрастно, точно карты сами собой
падали на стол.
Третью неделю проводил доктор у постели
больной, переживая шаг за шагом все фазисы болезни. Он сам теперь походил на
больного: лицо осунулось, глаза ввалились, кожа потемнела. В течение первых двух недель доктор не
спал и трех ночей.
Этот тифоид очень распространен здесь, особенно в северных округах, но в отчет не
попадает и сотая часть всех случаев, так как
больные обыкновенно не лечатся от этой болезни и переносят ее на ногах, а если лежат, то дома на печи.
Он
упал наконец в самом деле без чувств. Его унесли в кабинет князя, и Лебедев, совсем отрезвившийся, послал немедленно за доктором, а сам вместе с дочерью, сыном, Бурдовским и генералом остался у постели
больного. Когда вынесли бесчувственного Ипполита, Келлер стал среди комнаты и провозгласил во всеуслышание, разделяя и отчеканивая каждое слово, в решительном вдохновении...
— А того не знает, что, может быть, я, пьяница и потаскун, грабитель и лиходей, за одно только и стою, что вот этого зубоскала, еще младенца, в свивальники обертывал, да в корыте мыл, да у нищей, овдовевшей сестры Анисьи, я, такой же нищий, по ночам просиживал, напролет не
спал, за обоими ими
больными ходил, у дворника внизу дрова воровал, ему песни пел, в пальцы прищелкивал, с голодным-то брюхом, вот и вынянчил, вон он смеется теперь надо мной!
— Остаются, стало быть, трое-с, и во-первых, господин Келлер, человек непостоянный, человек пьяный и в некоторых случаях либерал, то есть насчет кармана-с; в остальном же с наклонностями, так сказать, более древнерыцарскими, чем либеральными. Он заночевал сначала здесь, в комнате
больного, и уже ночью лишь перебрался к нам, под предлогом, что на голом полу жестко
спать.
Немец
попал в самое
больное место, и Галактион угрюмо замолчал.
Штофф
попал в самое
больное место скуповатого деревенского батюшки. Он жил бездетным, вдвоем с женой, и всю любовь сосредоточил на скромном стяжании, — его интересовали не столько сами по себе деньги, а главным образом процесс их приобретения, как своего рода спорт.
Осторожно взобрался он на крыльцо, поднялся в верхний ярус дома и вошел в хозяйские комнаты, зная, что там все
спят, потому что нигде, кроме комнаты
больного, огня не горело.
Получив отрицательный ответ, он всадил доктору в живот большой кухонный нож. Врач
упал с распоротым животом; одновременно
упал и убийца-больной, у которого хлынула кровь горлом. Оба были тотчас подняты и свезены в одну и ту же больницу, там оба они и умерли.
И веру в себя недостаточно завоевать раз; приходится все время завоевывать ее непрерывно. У
больного болезнь затягивается; необходимо зорко следить за душевным состоянием его и его окружающих; как только они начинают
падать духом, следует, хотя бы наружно, переменить лечение, назначить другое средство, другой прием; нужно цепляться за тысячи мелочей, напрягая всю силу фантазии, тонко считаясь с характером и степенью развития
больного и его близких.
Это было в три часа. А в пять, через два часа, ко мне прибежала подруга
больной и, рыдая, объявила, что
больная умерла: встала от обеда, вдруг пошатнулась, побледнела, изо рта ее хлынула кровь, и она
упала мертвая.
И муж, и жена относились ко мне с тем милым доверием, которое так дорого врачу и так поднимает его дух; каждое мое назначение они исполняли с серьезною, почти благоговейною аккуратностью и тщательностью.
Больная пять дней сильно страдала, с трудом могла раскрывать рот и глотать. После сделанных мною насечек опухоль
опала,
больная стала быстро поправляться, но остались мускульные боли в обеих сторонах шеи. Я приступил к легкому массажу шеи.
Я, впрочем, не такая уж трусиха, не подумайте; но от этого письма я ту ночь не
спала, оно писано как бы какою-то
больною кровью… и после такого письма что ж еще остается?
У матери было совершенно
больное и расстроенное лицо; она всю ночь не
спала и чувствовала тошноту и головокруженье: это встревожило и огорчило меня еще больше.
Дом был весь занят, — съехались все тетушки с своими мужьями; в комнате Татьяны Степановны жила Ерлыкина с двумя дочерьми; Иван Петрович Каратаев и Ерлыкин
спали где-то в столярной, а остальные три тетушки помещались в комнате бабушки, рядом с горницей
больного дедушки.
Наконец пришла мать, сама расстроенная и
больная, сказала, что дедушка скончался в шесть часов утра и что сейчас придет отец и ляжет
спать, потому что уже не
спал две ночи.
Они посидели с полчаса в совершенном молчании, перелистывая от скуки книги «О приходе и расходе разного хлеба снопами и зерном». Потом доктор снял ногою сапоги, подошел к Лизиной двери и, послушав, как
спит больная, возвратился к столу.
Каверина, обвязанная платком, валялась с
больными зубами по постели и перелистывала какую-то книгу, а Ступина, совсем одетая,
спала у нее на диване и сладко поводила во сне своими пунсовыми губками.
Его привели в спальню.
Больная сладко
спала на пуховиках. Знаменитость мельком посмотрела на нее и внимательным взглядом окинула спальню. Это была большая комната, в углу которой стоял огромный киот, уставленный образами в драгоценных окладах. Перед ним горело семь лампад.
«Тут, — писал племянник, —
больной начал бредить, лицо его приняло задумчивое выражение последних минут жизни; он велел себя приподнять и, открывши светлые глаза, хотел что-то сказать детям, но язык не повиновался. Он улыбнулся им, и седая голова его
упала на грудь. Мы схоронили его на нашем сельском кладбище между органистом и кистером».
Всю жизнь стрелы
попадают в
больное от самолюбия человеческое сердце, и человек бессилен против этих стрел, он истекает кровью.
Gnadige Frau между тем об этих разговорах и объяснениях с прелестным существом в непродолжительном времени сообщила своему мужу, который обыкновенно являлся домой только
спать; целые же дни он возился в больнице, объезжал соседние деревни, из которых доходил до него слух, что там много
больных, лечил даже у крестьян лошадей, коров, и когда он таким образом возвратился однажды домой и, выпив своей любимой водочки, принялся ужинать, то gnadige Frau подсела к нему.
Граф Алексей Андреевич несколько раз на дню заходил к
больной, но та лежала с закрытыми глазами,
спала или притворялась спящей.
Впрочем, на обед я не
попал — притворился
больным.
Больная, в последнем месяце беременности, она явилась к резкой и строгой на вид, но в душе доброй и всепрощающей Дарье Алексеевне и
упала к ее ногам.
Я, сказать по правде, обрадовался.
Спать мне еще не хотелось, а от мышиной грызни и воспоминаний стало немного тоскливо, одиноко. Притом
больной, значит, не женщина, значит, не самое страшное — не роды.
Раз, светлым весенним утром, яркий луч прорвался в окно и
упал к изголовью
больного. Заметив это, Анна Михайловна обратилась к Эвелине...